Глава 20

Моргание: Ниродха и Ниббана

Однажды некто спросил дзэнского наставника Адишанти: «Как я узнаю, что достиг просветления?» Тот ответил: «Если тебе нужно задавать такие вопросы, ты точно не просветлённый».

Для меня в этом есть смысл. В полном сиянии просветления мы видим вещи как они есть. До просветления нас ещё можно запутать и привести в замешательство. Мы можем думать, что достигли реализации, а на самом деле это не так. Но не думаю, что мы можем быть просветлёнными и не знать этого. Если нам нужно задавать такого рода вопрос, мы ещё не дошли.

Поэтому я уверен, что не являюсь полностью просветлённым.

Это создаёт дилемму. Ниббана — часть путешествия, маршрут которого проложен Буддой. И она должна быть частью данной книги. Но мне не хотелось бы говорить о том, чего я не знаю непосредственно. Если бы у меня был опыт входа в ниббану и выхода из неё, я мог бы написать, что она вне слов и концепций, поэтому я не могу ничего сказать. Но в моём случае это было бы увёрткой. Пока я не имею достаточно длительного опыта, у меня нет права сказать, что сказать нечего.

Понимаете, в чём дело?

Тем не менее у меня были проблески, вспышки и даже довольно долгие периоды того, что находится дальше всего описанного ранее. Возможно, это уже за пределами восьмой джханы и относится к прекращению (ниродха) и её переходу в ниббану. Или это может быть отблеском чего-то ещё.

Подозреваю, что многие люди сталкивались с подобными проблесками пустотности. Их настолько трудно ухватить, что многие просто не обращают на них внимания и упускают их истинное значение.

В этой главе я бы хотел рассказать о проблесках, которые я наблюдал. Затем я порассуждаю о полном пробуждении на Западе. И завершу некоторыми размышлениями о мотивациях к поиску ниббаны.

Прекращение и возникновение

Практикуя в Таиланде, каждые десять дней я входил в фазу, называемую «решимостью». На дверь моей кути вешали табличку, на которой было по-тайски написано: «Решимость». Меня снабжали едой в маленьких круглых чашках, так что мне не нужно было покидать кути. Я должен был, не отвлекаясь на сон, сменять сидение на хождение по часам. Это продолжалось два, три или иногда четыре дня к ряду.

Когда я приступал к этой фазе в первый раз, монах, руководивший мной, спросил: «Бывали ли у вас моменты как бы отключения на мгновение?»

«Нет, — заверил я его, — не думаю».

«Ну, — сказал он, — я бы хотел, чтобы вы обратили на них внимание. Посчитайте, сколько раз они будут происходить».

Я воспринял это как предупреждение оставаться осознанным и не позволять своему вниманию плыть. Поэтому старался изо всех сил. Назавтра я сказал, что у меня не было ни одного такого момента.

Он посмотрел на меня мгновение и сказал: «Продолжайте. Считайте их, если они будут происходить».

На следующий день я сообщил: «Ни одного». Он выглядел обеспокоенным. «Интересно, что же препятствует?»

«Препятствует? — переспросил я. — Я думал, вы хотите, чтобы я, наоборот, не допускал их. Поэтому я оставался очень бдительным».

«Нет. Вы поняли неправильно, — ответил он. — Напротив, я ожидаю их. Мы называем их «прекращение и возникновение» — моменты, когда мы теряем контакт с общепринятым миром (прекращение) и быстро переподключаемся к нему (возникновение). Субъективно это ощущается как своего рода отключение на долю секунды. Возможно, вы стараетесь слишком сильно, пытаясь оставаться в контакте с чувственно воспринимаемым миром. Так что расслабьтесь».

Я так и сделал. И на следующей встрече сообщил, что «прекращение и возникновение» имеют место примерно восемь или девять раз за час.

Он выглядел довольным. Я же был настроен скептически. Я подозревал, что просто задрёмывал на секунду — ничего такого романтического или мистического нет в том, чтобы задремать на подушке для медитации.

Моргание

Годы спустя я столкнулся со схожим феноменом при совершенно других обстоятельствах. Бханте не требовал воздерживаться от сна. «Если ты устал, отдохни», — просто говорил он мне. Он хотел, чтобы мой ум был свежим, расслабленным и бодрствующим.

По мере того как я продвигался к всё более высоким джханам, я заметил, что мне трудно запоминать что-либо, как я уже упоминал в одной из прошлых глав. Но пребывая во внутренней тишине, я мог чувствовать малейшую сжатость. И я отпускал её.

Это приводило меня в серую зону, где я ощущал происходящее, но не видел и не помнил, что именно: ни восприятие, ни не-восприятие.

В этой серой зоне я иногда испытывал «моргание». Будто кто-то быстро выключал и включал свет. Я не мог видеть, как оно приходит. Я не мог видеть его, когда оно имело место. Но я замечал его, когда выходил из него. Мой ум при этом никогда не был сонным или заторможенным, я не клевал носом — это совершенно отличалось от сонливости.

Бханте сказал, что сразу после этих мгновений я должен оглянуться назад на то, что происходило в течение отключения, и применить к этому 6Р. Иногда вспоминались некие образы — порой они были очень живыми. В другой раз я ничего не мог вспомнить, это была полная пустота.

Мирное прекращение

Вернёмся в Таиланд. Фаза решимости не заканчивалась с прекращением и возникновением, или морганием. После первого дня без сна Аджаан Тонг сказал мне: «Замечайте длительные отрезки времени, когда вы отключены. Отмечайте их длительность». Он называл их «мирным прекращением».

Его инструкции звучали для меня странно. Как можно отследить время, когда я был бессознателен? Я уже видел людей, практиковавших то, что они называли прекращением. Возвращаясь, они зевали, потягивались и тёрли глаза.

«Мирное прекращение? — думал я. — Угу, как же. Они просто спали. Это фальшивка». Я не хотел иметь с этим ничего общего. «Заберите меня отсюда».

Но Ват Чом Тонг — это очень далеко от дома. Вложив столько времени и энергии, чтобы долететь на другую сторону планеты и позависать с буддийской суперзвездой, я должен был хотя бы дать себе шанс — сделать всё от меня зависящее.

Поэтому я соорудил низкий столик из доски и разместил его перед собой. На столик я поставил часы, свечу, положил кусок бумаги и карандаш. Во время медитации я мог открыть глаза и с минимальными усилиями записать время на бумагу. Затем, если я отключусь, я мог бы вычислить, как долго это продлилось.

Несмотря на все приготовления, я скептически смотрел на это предприятие в целом.

В течение первого дня медитации без сна я был измотан. Но во второй день усталость прошла. В теле ощущалась лёгкость. Физическая энергия была на низком уровне, но ум был бодр и ясен, а настроение — безмятежным.

Рано утром я сел в медитацию. Я посмотрел на часы и отметил: «3:10». Потом закрыл глаза в медитации. После месяца почти непрерывной практики мой ум не блуждал. Я был расслаблен и присутствовал в тонком потоке явлений. Если что-то возникало, я замечал это в первую же долю секунды и отпускал.

Через пять минут я полуоткрыл глаза. Часы показывали 4:37.

Что? 4:37? Субъективно это ощущалось как пять минут. Больше часа просто выпало. Впал ли я в дремоту, сам того не заметив?

Обычно когда мы выходим из дремоты, ум вялый и тупой. Могут возникнуть какие-то следы сновидений или чувство, что прошло сколько-то минут. Но во мне не было ни следа сонливости ни до, ни после. Не было чувства, что прошло время. Это выглядело так, будто произошло искажение времени и больше часа просто исчезло.

Я не блуждал в мечтах, фантазиях или случайных ассоциациях. Фактически не было мыслей вообще. Мой ум был сияющим: исключительно чистым, полностью присутствующим, глубоко расслабленным, ежемгновенно внимательным ко всем толчкам и влечениям тонкого потока опыта, наполненного тонкой радостью.

Позже в тот же день Аджаан Тонг и другой монах расспросили меня и пришли к заключению, что это было мирное прекращение.

Псих

Эти отключения, или «мирные прекращения», я испытывал и в других ситуациях. Их приход ощущался так, будто я очнулся после наркоза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь. Сначала всё, что я видел, это были цвета, очертания и текстуры. Всё это собиралось в объекты: пол, стены, стол, вентилятор. Эти объекты образовывали комнату. Затем я вспоминал, что я — в кути в Таиланде. Потом приходили чувства по этому поводу.

Всё это время мой ум был невероятно чист и полон тихой радости. Даже тёмная комната казалась сияющей.

Позже я начинал размышлять о том, как чудесен этот опыт и что он означает. Одна мысль вела за собой другую. Одно чувство запускало следующее. Ясность замутнялась. За несколько часов проносились сотни тем, мыслей, страхов, стремлений, беспокойств, мечтаний и фантазий — в головокружительной мешанине. Я писал в своём дневнике: «Мой ум пробежал половину Библиотеки Конгресса, читая их все одновременно. Я, должно быть, псих».

Мой ум сводил счёты со старыми врагами, беспокойствами, одержимостями. Я не мог это остановить. Моё сознание было подобно стаду обезумевших бизонов, поднимающих облака умственной пыли, так что я даже не мог различить отдельные мысли, а видел лишь их блуждающие массы.

Я был обескуражен. «Ну-ну. Что-то слишком их много для просветления». Я посмеивался над своими амбициями, расслаблялся и возвращался к простому осознаванию. И всё постепенно улеглось.

Почему?

Я спросил Аджаана Тонга, почему мы делали эту практику. В чём её смысл? В чём её польза?

Он едва заметно улыбнулся и начал рассказывать о приготовлении некоего тайского овоща. «Стебель — это единственная съедобная часть. Поэтому ты можешь просто сжать основание стебля одной ладонью, сомкнуть пальцы другой ладони вокруг стебля и протащить растение сквозь сомкнутые пальцы. Они счистят все листья одним движением.

Ствол — это твоя сущностная чистота. Листья — помрачения. Мирное прекращение счищает все помрачения напрочь, обнажая твою истинную природу. Эта полная тишина и открытость есть ниббана. Она ощущается как отключение».

Потом он добавил: «Это — мирская ниббана, поскольку в тебе остаются загрязнения. Они просто отключены. В конце концов, они могут воспрянуть и дать новые листья. Эти новые листья — мысли и чувства, скачущие галопом через твой ум. Ты снова чувствуешь себя как начинающий медитатор.

Поэтому счищай эти листья. Продолжай делать это снова и снова до тех пор, пока листья не перестанут прорастать. Тогда ты окажешься чист и освобождён и никаких беспокойств больше не будет появляться.

Может быть, это займёт несколько месяцев или несколько лет, а может — несколько сотен жизней. Кто знает?»

Озарения

Прекращение и возникновение, мирное прекращение, моргание и прекращение (ниродха) далеки от обычного повседневного опыта прогулки по улице или игры во фрисби с ребёнком. Но по мере того как мы входим в эти необычные стадии и выходим из них, всё легче возникают глубокие озарения.

На всех уровнях этой практики возникают озарения, но они менее драматичны. В конце концов, этот метод медитации, випассана, означает «ясное прозрение в природу вещей». Поэтому давайте рассмотрим опыт озарений.

Озарение — это нечто другое, нежели дискурсивное понимание чего-то. Дискурсивное понимание подразумевает думание, а думание подразумевает напряжение. Озарение же базируется на восприятии, которое становится всё более ясным по мере того, как ум-сердце расслабляется. То, что Аджаан Тонг называл «помрачениями» или «загрязнениями», — это просто различные формы напряжения. С затиханием ума-сердца мысленная болтовня убирается с дороги и мы начинаем «видеть» более глубоко. Озарения могут снизойти на нас совершенно неожиданно.

Следуя по маршруту, проложенному Буддой, первые озарения могут относиться больше к нашей личной психологии. В предыдущей главе я упоминал, насколько сильно был одержим духом сражения. Я боялся, что если прекращу сражаться, то могу перестать существовать.

В другой раз я осознал, что большая часть моих мыслей были объяснениями. Часть мотивации, лежащей в основе этих объяснений, заключалась в том, что я пытался почувствовать себя особенным. Под попытками почувствовать себя особенным скрывалось чувство неполноценности. Я также видел, что для того чтобы двигаться к прекращению, мне нужно стать свободным от желания быть чем бы то ни было особенным.

Некоторые озарения ударяли меня так сильно, что разворачивались в течение часа или более. Я применял к ним, так сказать, метод 4Р: распознавал, отпускал, расслаблялся и возобновлял улыбку. Я не переводил внимание обратно к метте, поскольку это озарение продолжало разворачиваться и не повторяло себя.

Но по большей части озарения просто внезапно сваливаются нам на голову в готовом виде.

Каждый, кто занимался медитацией достаточно долго, мог сталкиваться с озарениями относительно работы своей собственной психики.

Видения

В высших джханах личные озарения зачастую открывают более широкое понимание того, как всё устроено в жизни. Будда учил, что джханы создают условия, в которых начинает развиваться «знание и вИдение явлений как они есть» (ятха бхутана надассана).

Когда мы достигаем ниббаны и прекращения, мысль уходит и обычное восприятие начинает разрушаться. Но оно не прекращается полностью. В это время приходят ещё более чистые и ясные озарения. Когда они интенсивны, они более похожи на видения, нежели на озарения.

Однажды во время ретрита я проснулся посреди ночи. Мой ум был глубоко расслаблен, хотя я и был полностью бодрствующим. Я мог видеть погружённую во мрак комнату. Посреди комнаты висели очень живые образы. Это не было галлюцинацией, поскольку я знал, что они были продуктом моего ума, а не внешней реальностью. Это было похоже на то, словно бы я проснулся, но всё ещё спал и знал при этом, что сплю.

Образы были яркими и сияющими. Я знал, что если хотя бы пошевелю пальцем или мой ум чуть шелохнётся, они исчезнут. Но я был мирным и очень тихим.

Это были горы, покрытые снегом. Снег сползал с одной горы и затем взбирался на следующую. Образ был не из моей нынешней жизни, не из этого мира и даже не из этой вселенной. И ощущался он как память. И это было невероятно красиво.

Эта сцена сменилась другой, потом третьей, четвёртой… Они проходили всё быстрее, пока в каждый момент не начали вспыхивать дюжины образов.

Затем я оказался за их пределами — подвешенный посреди тысяч вселенных. И я мог видеть поток своего ума. Он не был по-настоящему мной. Это был лишь поток энергии, проходящий от одной жизни к другой, несущий в себе впечатления прошлых событий и выученных уроков. Он возник как полупрозрачный поток голубой энергии, где-то невероятно далеко.

Я знал, что я (или эта энергия) перевоплощался бесчисленное число раз. Я знал, что все мы сохраняем следы памяти из миллионов жизней в сотнях тысяч вселенных.

Вселенные расширяются и сжимаются, зарождаются и погибают неисчислимое количество триллионов лет. Существование на самом деле не имеет начала. Оно просто есть. И наше сознание уже прошло множество жизней во множестве вселенных.

Моя текущая жизнь была не более чем сноской на сноску. Все мои сражения и драмы не имели никакого значения в сравнении с захватывающими дух масштабами времени и существования. Помнит ли кто-то обо мне, ценит ли меня, презирает ли, обращается ли со мной хорошо или плохо — это совершенно не важно. Эта жизнь не более чем вспышка светлячка во тьме.

Я всё это увидел. В моей жизни была куча сомнений по каждому поводу — я задавал множество вопросов везде, где мог. Но в этом видении не было абсолютно никаких сомнений. Я просто знал, что всё это истина.

Я также знал, что состояние, в котором я пребывал в тот момент и которое позволило мне увидеть всё так ясно, было временным. Малейшее движение кончиком пальца создало бы достаточно интенсивное физическое ощущение, чтобы меня выбросило из этого видения. Но моё тело было далеко. Я не ощущал никакой потребности двигаться. И всё же, зная, что всё это скоро пройдёт, я спросил, о чём мне следует помнить, когда я вернусь в свою текущую жизнь.

И я увидел, что доброта была более важна, чем что бы то ни было ещё. Что я на самом деле сказал или сделал, имело значение лишь постольку, поскольку руководствовалось добротой. На протяжении миллионов жизней доброта — это сила, имеющая наибольшую способность продвигать нас к вИдению явлений как они есть и к свободе.

Зная, что моя уверенность в этой простой истине ослабеет, я дал обеты. Не помню точно слов, если они там были. Они имели отношение к тому, чтобы позволить доброте руководить моей жизнью и следовать этому видению, даже когда я не буду помнить о нём сознательно.

Через двадцать или тридцать минут мой взгляд чуть-чуть сместился. Будто бы я сделал маленький шаг назад. Я всё ещё мог наблюдать это видение, но смотрел на него как бы извне. Может быть, это была просто фантазия. Кто может это знать? Моя способность сомневаться и задавать вопросы вернулась. Видение всё ещё имело силу, но я двигался к своему нормальному состоянию.

Годы спустя это видение и его обеты всё ещё живут во мне. Я могу ощущать их текстуру. Сознание важности доброты присутствует во мне, хотя зачастую отодвинуто на задний план.

Они ощущаются как старая компьютерная игра «Пак Ман», где маленькое существо двигается по экрану, поедая всё на своём пути. Это видение тихо движется внутри меня, напоминая о доброте, о том, что эта жизнь лишь сноска на сноску и о бесконечности времени и сознания. Я не живу полностью в согласии с тем видением и теми обетами. Временами я о них забываю. Но, подобно Пак Ману, они продолжают двигаться во мне, стирая самоотождествления, отпуская старые напряжения и снимая ту тягу к миру, которая во мне осталась.

Сколько ещё понадобится времени, чтобы моё самоотождествление схлопнулось окончательно? Как сказал бы Аджаан Тонг, «кто знает?». Может, несколько месяцев. Может, несколько лет. Или несколько сотен жизней. В масштабах существования это не так уж долго.

Путь вверх

В главе 4, рассматривая «путь вверх» по цепи Зависимого Возникновения (патиччасамуппада), мы видели, что безмятежность (пассадхи) и собранность (самадхи) порождают стадию «знания и вИдения явлений как они есть» (ятха бхутана надассана). Это знание и вИдение ведёт к «расколдовыванию» (ниббида), которая ведёт к бесстрастию (вирага), которое, в свою очередь, порождает стадию освобождения (вимутти), за которой следует «знание о разрушении загрязнений», или плод (мага пхала).

«Путь вверх» по цепи Зависимого Возникновения

продолжается за пределами страдания в первых двенадцати шагах

Русский

Пали

Другие варианты перевода

1

Страдание

Дуккха

Напряжение, неудовлетворённость

2

Вера

Саддха

Убеждённость, уверенность

3

Облегчение

Памоджжа

Радость

4

Радость

Пити

Восторг

5

Безмятежность

Пассадхи

Спокойствие, ясность

6

Счастье

Сукха

Удовольствие

7

Собранность

Самадхи

Сосредоточенность

8

Знание и вИдение явлений как они есть

Ятха Бхутана Надассана

Познание Реальности

9

Освобождение от чар

Ниббида

Отчаяние, разочарование

10

Бесстрастие

Вирага

11

Освобождение

Вимутти

12

Знание о разрушении помрачений

Магга Пхала

Прекращение загрязнений, очищение от ядов

Перечисленные термины могут звучать абстрактно. Но когда мы движемся в восьмую джхану, или в ниродху, у нас появится вИдение и знание относительно этого. То, как проявляются эти глубокие состояния, будет зависеть от нашей жизни, характера потока ума и прочих условий. Но так или иначе необусловленное и универсальное обязательно проникает в наше сознание. Это проникновение может ощущаться как обморок или впадение в сновидение. Оно может быть пережито как переполнение всеодолевающей силой. Или то и другое сразу.

Это помогает поделиться подобным опытом с кем-то, кому эта территория уже знакома. Помогает не отвергнуть его лишь потому, что он кажется таким необычным. И знать, что этот опыт, возможно, просто таков, каким и кажется.

Пробуждение на Западе

Свобода — это просто другой способ сказать, что нам нечего терять.

– Крис Кристофферсон

Какое значение имеют прекращение и возникновение, мирное прекращение, моргание, обычные озарения или мощные видения для вхождения в ниббану? Ниббана — это ничто, абсолютное ничто. С отключённым восприятием и памятью, с отсутствием какого бы то ни было опыта. Будда называл её непостижимой.

Но мы заинтересованы в том, как войти в ниббану. Когда мы оказываемся в восьмой джхане и у нас случаются проблески прекращения, как мы можем предпринять этот последний шаг?

Подозреваю, что есть разница в том, как подходят к этому последнему шагу люди Востока и люди Запада — разница относительно того, на что это похоже и что здесь полезно, а что вредно.

Большая часть практик, которые мы предпринимаем в западном мире, пришла от восточных учителей. Вероятно, имеет смысл адаптировать их в соответствии с культурным различием. Итак, я бы хотел поразмышлять о том, что такое пробуждение на Западе. Будучи сам не до конца пробуждённым, я могу здесь лишь заниматься спекуляциями. Но эти спекуляции могут оказаться полезными.

Хочу заметить, что я не думаю, что между восточными и западными людьми есть какая-то сущностная разница. Ум и сердце человека везде одни и те же — независимо от менталитета. Но то, как просветление возникает, когда мы к нему приближаемся, может зависеть от культурных условий.

Представьте человека, который всю жизнь был окружён жёлтым цветом. Когда он видит оранжевый, ему покажется, что это красный. В сравнении с жёлтым оранжевый выглядит красным.

Но если человек всю жизнь был окружён красным, оранжевый покажется ему жёлтым. В сравнении с красным оранжевый выглядит жёлтым.

Однако оранжевый — это просто оранжевый, один и тот же в обоих случаях. Но разные условия побуждают разных людей обращать внимание на разные его аспекты. Это отразится и на том, что они говорят и как они это испытывают.

Когда восточный человек приближается к полному пробуждению, практики и приёмы, наиболее полезные в этом, будут немного отличаться от таковых у западного человека. Одному полезно обратить больше внимания на красный оттенок, а другому — на жёлтый.

У меня есть только анекдотичное доказательство этого тезиса. Но это доказательство исходит от людей, которые знают больше, чем я.

Любознательность

Одно из свидетельств о разнице между «восточным» и «западным» пробуждением пришло от Аджаана Тонга и способа его работы с западными людьми.

Он учил в русле тайской лесной традиции, включающей ежедневные собеседования с каждым учеником. Беседы выстраивались по такой форме: я входил в его кути, кланялся три раза, приближался, кланялся ещё три раза, повторял «яну» (медитативное знание), которое он просил меня озвучить, и описывал всё значительное, что испытал в предыдущие двадцать четыре часа. Аджаан комментировал мой рассказ и при необходимости поправлял практику. Я кланялся трижды и уходил.

В целом собеседование занимало несколько минут. Но поскольку учеников было пятьдесят или шестьдесят, я мог прождать свою очередь весьма долго.

Большинство учеников Аджаана Тонга были азиатами. Западных людей было всего несколько. Но независимо от того, как рано мы прибывали на собеседование, мы всегда оказывались последними. Азиаты, прибывшие после нас, всё равно вставали впереди.

Это вызывало у меня досаду, поскольку казалось произволом и несправедливостью. И в итоге я поговорил с главным монахом. Он сказал, что причины этого явления чисто практические. Азиаты во время собеседований кратки и выслушивают наставления без комментариев. Западные же люди, наоборот, склонны к дотошности и расспросам. После слов учителя они обычно задают новые и новые вопросы.

Монах заверил меня, что Аджаан Тонг получает удовольствие от вопросов — он находит любознательность западных людей освежающей. Но это удлиняет время беседы. Если ставить вперёд более короткие собеседования, это позволит уменьшить количество тех, кто вынужден ждать долго.

Большинство азиатских медитаторов религиозны. Они склонны к поклонению и преклонению. Их вера сильна. Западные же люди, которых я встречал (включая меня самого), имели скорее пытливый характер. Мы привыкли задавать вопросы авторитету и сами заниматься поиском.

Это вносит особый оттенок в наше отношение к учителям и к пробуждению. Ни один характер не лучше другого. Вера не лучше пытливости. Это просто разные позиции.

Схватывание

Цокни Ринпоче тоже заметил эти различия. Это тибетский учитель, который ежегодно в течение нескольких месяцев проводит обучение в Северной Америке. Когда он встретился с группой ведущих западных учителей Дхармы, один из них спросил, в чём разница между его тибетскими и западными учениками. Он ответил: «Западные люди приходят к реализации намного быстрее, чем тибетцы».

Это было неожиданно. С учётом глубины духовной традиции в Тибете и репутации её наставников вплоть до масштабов Далай-ламы, этот ответ приводил в недоумение.

Но Цокни сказал, что он находит ум западных учеников очень тонким и пытливым. Когда учитель даёт им учение, они схватывают его относительно быстро.

«Однако, — продолжал он, — западные люди не устойчивы в этих реализациях. Они идут домой и говорят: «Я что, вправду испытал всё это? Ну надо же. Может, я дурачу сам себя? А ладно, глянем-ка, что там по телеку». Тибетцы же намного медленнее всё усваивают. Но усвоив что-то однажды, они уже крепко на этом стоят. Они уже не теряют достигнутого».

Самооценка

Другой культурной разницей, возможно, является самооценка.

Азиатские мастера, попав в Штаты, были потрясены тем уровнем ненависти к себе, который свойственен среднестатическому американцу. Мы так к этому привыкли, что даже не замечаем. В одной часто цитируемой беседе с Далай-ламой западные психологи потратили целый час, пытаясь объяснить ему, что такое низкая самооценка. С точки зрения Далай-ламы, это чувство формируется в результате условий прошлого. Ему было трудно понять, как можно воспринимать их настолько личностно, что они становятся частью самоидентификации.

Монотеистические религии Запада утверждают об изначальном грехе. Даже те, кто не верит в эту концепцию, как правило, имеют в себе её пережиток: внутреннего критика.

Восток же говорит, что мы являемся созданиями света — изначального божественного начала. Помрачения, проникающие в нас, вносят в нашу жизнь деструктивное начало, но наша сердцевина не плоха. Помрачения могут быть удалены, открывая нашу истинную природу Будды.

Людям со сверхактивным внутренним критиком — даже если он имеет более мягкую форму внутреннего зануды — могут понадобиться несколько иные практики, нежели тем, кто исходит из веры в божественность своей изначальной природы.

Зависнув на краю

Бханте Вималарамси является одним из моих учителей уже много лет. Однажды, собираясь в аэропорт после ретрита, я обратился к нему: «Я всегда полон сомнений. Не могли бы вы мне подсказать, как работать с ними?»

«Я уже открыл тебе большую часть того, что знаю сам, — ответил он. — Но моя вера всегда была сильна. С сомнениями я не очень-то знаком. Поэтому я, возможно, не лучший помощник тебе в этом».

Он легко провёл меня до седьмой джханы. Немного больше времени у меня ушло на то, чтобы расслабиться, отпустить и войти в восьмую. Но теперь возвращаться к ней было уже довольно легко. Бханте сказал: «Моя работа сделана. Я научил тебя всему, что могу. Теперь только от тебя и твоей интуиции зависит дальнейший путь к ниббане».

Я продолжил участвовать в ретритах с ним. Здесь я мог поговорить о моей практике и опыте с кем-то, кто знал эту местность лучше меня самого, даже если мне нужно найти на ней свой собственный путь.

Ниббана всё ещё избегает меня. Ближе к завершению одного из ретритов я пришёл к учителю в растерянности. «Ты сейчас прямо на верхнем краю восьмой джханы, — сказал он мне. — Мои азиатские ученики, после того как я помогаю им достигнуть восьмой, соскальзывают в ниббану сами по себе. Но с западными не так: ни один из них ещё не вошёл туда».

Это меня приободрило. Он помог мне сразу в нескольких отношениях. То обстоятельство, что я не вошёл полностью в ниродху и ниббану, оказывается, было общей особенностью западных людей, а не только лишь моей личной ситуацией. И то, что сам Бханте, несмотря на свою принадлежность к миру Запада, всегда имел много веры, — ещё один интересный момент.

Облегчая пробуждение

За два года, которые прошли после этого разговора с Бханте, я и несколько других его западных учеников соскользнули ближе к ниббане в той или иной степени. Но вопрос остаётся: почему те же техники требуют больше времени в некоторых культурах? Какое значение это имеет для пробуждения на Западе?

Размышляя о наблюдениях Аджаана Тонга, Цокни Ринпоче, Бханте и других учителей и применяя их к собственному опыту с восьмой джханой и морганием, я не пришёл к новым идеям, практикам и взглядам или к какому-то точному заключению. Скорее, всё это привело меня к чему-то, близкому к настроению или мягкому отношению к пробуждению. Частью этого настроения является доброта и принятие себя. А также парадокс состояния одновременного сна и бодствования.

Я поговорю о каждом из этих аспектов. И закрою эту главу дневниковой записью о мотивации, не-личностности и сердце. Она описывает само это настроение.

Принятие себя

Учитывая доминирование низкой самооценки и неуверенности в себе на Западе, прощение и принятие себя — это хороший доступный инструмент. В частности, когда мы ощущаем, что застряли, растеряны или фрустрированы, принятие может быть полезным.

Эта практика может показаться контринтуитивной, ведь ключевым моментом здесь является не-личностность (анатта). Разве принятие себя не будет лишь усиливать нашу личностность, от которой мы вроде бы пытаемся уйти?

Вообще-то нет. Не-личностность возникает из нашего доброго чувства к себе. Пытаясь преодолеть низкую самооценку, мы формируем тёмное, скрытое чувство «я». Это ведёт к подавлению и напряжению, а не к бесстрастию и не-личностности.

Как уже упоминалось в описании медитации прощения (см. Главу 12), когда я испытывал трудности с вхождением в восьмую джхану, прощение себя за то, что я её ещё не достиг, было очень полезным. И я видел, как это помогало людям, пытающимся войти в первую джхану. Если мы застреваем и не можем двигаться дальше, возможно, мы принимаем себя слишком серьёзно. Может быть, наш внутренний критик перевозбуждён. Прощение себя может оказаться путём к тому, чтобы стать легче.

Принятие себя, более лёгкое самовосприятие и чувство юмора идут рука об руку с анаттой.

Засни и доверься

Как мы помним из предыдущей главы, Бханте рекомендовал мне забыть обо всём, что я знаю о медитации, и культивировать «глаз мудрости» (интуицию). Восьмая джхана настолько тонка, что нюансы интуиции могут оказаться самым полезным инструментом в микронастройке практики.

Поэтому, когда мне не ясно, что делать, я закрываю глаза в медитации и безмолвно спрашиваю: «Что было бы полезно сейчас?» Погружаюсь в покой и жду руководства.

Однажды во время дневной медитации, длящейся два с половиной часа, передо мной возникли три фразы, одна за другой. Вместе они выглядели так: «Засни с открытыми глазами и доверься».

Позвольте мне разъяснить это.

Первым руководством было: «Засни». Довольно неожиданно. Весь проект просветления говорит о пробуждении, а не о том, чтобы заснуть. Но заснуть — это не что-то, что мы можем сделать. Если ночью мы слишком стараемся ввести себя в состояние сна, именно усилия и не дают заснуть. Мы не «делаем» засыпание — это нечто, чему мы позволяем случиться. Возможно, мы хорошо расслабляемся и позволяем сну овладеть нами. Или мы настолько измотаны, что наше сопротивление ослабевает и мы засыпаем. Но это не что-то, что мы контролируем. Самое лучшее здесь — уйти с дороги и позволить этому случиться.

И более того, пробуждение утром — это тоже не что-то, что мы «делаем». Оно происходит само собой.

Когда Цокни Ринпоче говорил о своих западных учениках, что они «постигают» быстро, а затем соскальзывают с этого понимания, он, судя по всему, имел в виду излишне любопытный ум, который не способен достаточно расслабиться, чтобы позволить укорениться пониманию. Вероятно, именно это происходит с западными учениками Бханте. Если мы позволим нашим любопытствующим сомнениям заснуть, мы сможем пробудиться.

Фраза «Засни» также относится и к чувству «я». Западное сверхразвитое чувство «я» нужно отправить на покой. В моём случае это довольно своеобразно — заметить напряжение в центре головы, чуть ниже уровня глаз, и позволить этому расслабиться. Когда я делаю так, чувство «я» утихает.

«Заснуть» также означает отпустить все попытки достичь чего бы то ни было, понять что-либо или получить какой-либо результат. Мы отправляем спать нашего сверхактивного внутреннего критика. Я сдаюсь в попытках достичь просветления и лишь затихаю до состояния приятного ничто.

«…с открытыми глазами…» — это вторая из возникших фраз. Она призвана пояснить, что «заснуть» не значит отключить осознавание. Мы просто отпускаем чувство «я»: прощаем это, принимаем себя и отпускаем.

«…с открытыми глазами…» также имеет отношение к придуманной мной игре. Когда я ложился в постель однажды во время ретрита, я сомневался — заснуть ли мне или встать и помедитировать ещё. Я решил попробовать и то и другое сразу.

Я начинаю прилагать усилия так легко и привычно, что часто даже не замечаю возникающего при этом напряжения. Даже на ретрите, где я пытаюсь расслабиться, я всё же именно пытаюсь. Поэтому, отправляясь в постель, я часто позволяю себе послабление: перерыв в «медитировании». Я ложусь с открытыми глазами и смотрю — могу ли я оставаться осознающим визуальное поле прямо в процессе засыпания. У меня лучше получается делать какое-либо одно из этих двух дел, а не сразу оба.

При попытке делать оба дела сразу через несколько минут я начинаю видеть псевдогаллюцинации. В тусклом свете затемнённой комнаты тени начинают образовывать узоры. Если я фокусируюсь на них, они исчезают. Но если я остаюсь расслабленным, они формируются, изменяются и начинают двигаться. С дальнейшим расслаблением вокруг некоторых очертаний возникают яркие линии. И затем, если я не впадаю в бессознательное состояние, живые образы начинают вспыхивать из ниоткуда.

Весьма любопытное зрелище.

Хитрость тут в том, чтобы позволить телу, эмоциям и уму расслабиться так, будто они пребывают в глубоком сне, но в то же время оставаться бодрствующим — буквально с открытыми глазами. Само по себе бодрствование должно быть глубоко расслабленным. Оно не ищет что бы то ни было. Это просто бесстрастное восприятие.

Я играл в эту игру на ретритах много лет. И особо не размышлял об этом. На мой взгляд, это нечто вроде гипнагогии — переходного состояния между бодрствованием и сном. Исследователям давно известно о нём, и они никак не связывают его с медитацией. Даже моя мама рассказывала мне об этом, когда я был ребёнком.

Но руководство, полученное мной, указывало на то, что нужно использовать это состояние в медитации — позволить себе перейти порог сна, оставаясь бодрствующим. Поскольку характер у меня не религиозный, эта игра помогает мне практиковать доверие и сдачу.

«…и доверься» — это последние из вспыхнувших в моём сознании слов. Здесь имеется в виду необходимость довериться интуиции, даже когда она кажется смущающей и сомнительной.

Иногда во время «засыпания с открытыми глазами» мой ум, казалось, погружался в дремоту, как бы на заднем плане, или соскальзывал в темноту, или же возникали иные восприятия, в надобности которых я не был уверен. Мне было интересно — можно ли им доверять?

«Довериться» означает: «Да, доверься этому. Следуй за этим». Это стало для меня антидотом от сомнений и неуверенности в себе, которые замечают многие учителя в западных людях. Когда возникает такое руководство, следуйте ему, даже если это кажется шагом в пропасть. В случае же медитации самое худшее, что может произойти, — ничего. Мы просто потратим больше времени.

Чтобы разрушить своё «я», требуется большая смелость

В конце движение к ниббане становится настолько тонким, что больше связано не с какими-то специфическими инструкциями, а скорее с настроением — тонкой настройкой факторов пробуждения. На Западе, с нашим упором на индивидуализм и склонностью быть очень жёстким к себе, настроение должно быть одновременно более не-личностное и сердечное.

Также полезно пристальнее рассмотреть, какова наша мотивация в практике. Пытаемся ли мы улучшить себя, будто мы нуждаемся в улучшении? Стремимся ли достичь чего-то, будто есть что-то, что нужно достигнуть?

Я подозреваю, что глубинная основа наших мотивов может оказаться чище, чем мы думаем. Нужно не столько культивировать в себе «лучшие» мотивации — это просто попытки «улучшить себя», — сколько увидеть, что лежит глубже наших социальных и личных обстоятельств.

И в завершение приведу старую запись из своего журнала — о не-личностности, сердце, настроении и мотивах:

Я открыл глаза. Посмотрел вокруг, на погружённую во тьму обстановку кути, в которой я ночую. Из окна видно, что снаружи небо окрасилось в предрассветный глубокий серый цвет. Внутри же на часах значится 4:30. Я полностью проснулся. Натянул одежду и тихо выскользнул из кути, чтобы не побеспокоить парня, с которым мы её делим.

Луна над западным горизонтом полная и яркая. Влага висит в прохладном горном воздухе. Цикады и сверчки оглашают окрестности своими трелями. Собака лает в полумиле отсюда. Мир чудесен и драгоценен. Жизнь чудесна и драгоценна.

Я всегда любил вставать до рассвета. Некоторые люди — ночные жители, они возвращаются к жизни только поздним утром. Другие — утренние. Я же, наверно, человек предутренний. И всегда таким был. Даже подростком, если у меня было много домашних заданий, я ложился пораньше и вставал в два или три часа утра, чтобы сделать уроки.

Мне кажется, наш дух — наша жизненная сила — никогда не спит. Но ночью ещё спят наши беспокойства и страхи, устремления и амбиции. Не считая эпизодов в случайных сновидениях, наше эго и чувство «я» расслабляется. Коллективная душа человечества успокаивается. Небеса кажутся гладкими и тихими.

В предрассветные часы никто не просит меня быть кем-то. Не надо никуда идти, не надо играть никаких ролей. Я могу быть никем, и это здорово. «Даг», которым я пытаюсь быть, исчезает, становясь чем-то незначительным.

ImageЯ тихо улыбаюсь, всходя на небольшой холм к главному зданию. Я поднимаюсь по внешней лестнице, ведущей на веранду второго этажа. Мне часто нравится медитировать в библиотеке, но сегодня я стою, оперевшись на перила, и смотрю на леса Озарка, залитые лунным светом.

Ральф Уолдо Эмерсон однажды написал: «Когда я стою на голой земле и моя голова омывается свежим воздухом и возносится прямо в бесконечное пространство — весь эгоизм исчезает. Я становлюсь прозрачным глазом. Я — ничто; я вижу всё; токи Вселенского Бытия текут сквозь меня; я — часть или манифестация Бога».

Много лет назад, когда я впервые наткнулся на эти слова в его эссе о природе, мне представилось прозрачное глазное яблоко, висящее в воздухе, наподобие этакого влажного волейбольного мяча с глазным нервом и свисающими позади кровеносными сосудами. Такая вот странная и гротескная картинка. Я подумал: «О чём это он говорит?»

Посидев с этой картинкой и другими словами — «прозрачный», «эгоизм исчезает», «быть ничем», «видеть всё», «токи вселенной, текущие сквозь меня», я подумал: «Эмерсон был чудаком. Он описывал опыт не-личностности. Янки-мистик».

Ральф Уолдо Эмерсон умер 27 апреля 1882 года. Я родился 27 апреля 1948 года. День его смерти и день моего рождения совпадают. Мне нравится думать, что я — реинкарнация Ральфа Уолдо Эмерсона. Я не верю в это ни на секунду, но мне нравится об этом думать. Он мой унитарианский герой. Я бы хотел быть как он, когда вырасту.

А ещё я хотел бы сидеть этим свежим горным утром и тихо беседовать с ним: «Уолдо…» (он предпочитал, чтобы его звали Уолдо, а не Ральф) «Уолдо, можешь ли ты рассказать мне о том, что ты испытывал, когда писал эти строки о прозрачности? Давай я расскажу тебе о своём опыте, а ты скажешь, что об этом думаешь?»

Но его здесь нет. Я не могу с ним разговаривать. Поэтому я просто сажусь на верхнюю ступеньку, открываю свой дневник и начинаю писать в этом неверном лунном свете:

Чтобы разрушить своё «я», требуется большая смелость — свидетельствовать, как ум и сознание растворяются в бесконечном пространстве, чтобы стать прозрачным ничто, частью и манифестацией всего.

Это невозможно сделать усилием воли. Это было бы слишком просто. Воля — это бастион мутного «я». Это можно сделать через расслабление и отпускание. Капитуляция — это бастион сердца.

Это не что-то достойное славы. Слава — это царство эго.

И это не делает нас особенными. Это просто делает нас никем, ещё одним созданием в этом лесу, единым с другими созданиями.

Но с другой стороны — что может быть больше этого?

Если посмотреть на огромный мир, то перед нами предстаёт множество неотложных проблем: вымирание видов стремительно ускоряется; мы уничтожаем ресурсы Земли в полтора раза быстрее, чем она их воспроизводит; наша экономическая система — изобретение Руби Голдберга, наскоро стянутое проволочной сеткой, а наша политическая система зашла в тупик.

Глядя на человеческое общество, становится ясно, что мы проходим через трансформацию. Нас так много, что мы живём практически друг на друге. Несопоставимые культуры, ранее существовавшие где-то далеко, теперь сидят друг у друга на коленях. Телевидение, сотовые телефоны, Интернет и другие технологии связывают нас теснее, чем когда бы то ни было.

Любая трансформация таит в себе как обещание, так и риск. Но величайшие опасности, с которыми мы сталкиваемся, — это не природные катастрофы. Это рукотворные катастрофы, рождённые из гипертрофированного чувства «я». Экологический кризис происходит из слишком сильного потакания хотелкам, хотя без многого можно было бы легко обойтись. Политический тупик порождён слишком высокой концентрацией инфантильных эго — подобно тому, как Нерон играл на лире, пока Рим горел. Экономический кризис рождён жадностью.

А эгоцентричный поиск духовного благополучия подобен горной тропе, которая исчезает на большой высоте. Достичь вершины можно лишь через не-личностность. Это парадокс: чтобы найти величайшее счастье для себя, мы должны избавиться от себя. Это непросто.

И всё же не-личностность возникает легко и естественно по мере взросления человеческого духа. Не-личностность не решит всех тех проблем, с которыми мы сталкиваемся в эту переходную эпоху. Но она создаёт ту среду, в которой необходимые решения могут быть найдены скорее.

Чтобы разрушить своё «я», требуется большая смелость. Но что может быть больше этого?

«Старайся, чтобы тебя было меньше, а не больше». Рамана Махарши

Карта, составленная Буддой

Подпишитесь на рассылку о будущих ретритах, новых переводах Сутт, вопросах по Дхамме и важных новостях.

Метки:    

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *