Глава 6

Хамелеон: учение о не-я

Я вышел из-за кафедры с бумажным журавликом в руке. Я только что сложил его из большого листа цветной бумаги, и теперь он лежал у меня на ладони, поднятой над головой так, что две сотни человек, собравшихся в аудитории, могли ясно видеть его.

«Пожалуйста, представьте, что вы являетесь этой птицей, — сказал я. — Почувствуйте её изнутри. Спроецируйте себя в неё. Станьте ею».

Краем глаза я следил за настенными часами. Спустя двадцать секунд опустил руку и аккуратно оторвал крылья, хвост, голову, смял туловище и бросил обрывки на пол.

По залу прокатился вздох ужаса. Некоторые выглядели поражёнными. Другие сидели с поджатыми губами и сердитым взглядом.

«Прошу прощения, — извинился я. — Пожалуйста, убедитесь, что все ваши конечности на месте. Расслабьтесь. Сделайте вдох и выдох».

Спустя мгновение я продолжил: «Это удивительное явление, не так ли? Мы все знаем, что мы не являемся этой бумажной птицей. Однако задавшись целью отождествиться с ней, многие из нас за двадцать секунд сумели сделать это настолько глубоко, что, когда она была уничтожена, это ощущалось как эмоциональное или даже физическое нападение. Удивительно».

Мы, люди, обладаем замечательной способностью воображать, что являемся тем, чем мы на самом деле не являемся. Мы можем вообразить себя бумажной птицей. Мы можем вообразить себя автомобилем (некоторые люди описывают дорожную аварию как «Что-то ударило меня», а не «Что-то ударило машину».) Мы можем проецировать своё чувство «я» в сотовый телефон, одежду, еду, тело, мысли, чувства, идеи о душе, веру, ценности и так далее. Если бы мы составили список всего этого, то для каждой вещи, наверное, нашёлся бы человек, который бы мог сказать: «Это я».

Ответ на вопрос «кто я?» люди пытались найти по меньшей мере на протяжении всего исторического времени. И всё же по прошествии этих тысячелетий общепринятого ответа так и нет. Возможно, сам вопрос имеет изъян. Возможно, никакого твёрдого постоянного «я» и не существует.

В одном древнем тексте14 буддийский мудрец Нагасена говорит королю Милинде, что «я» подобно колеснице. «Где колесница? — спрашивает он. — Являются ли колесницей колёса, ось, шест, вожжи или рама?» Ничто из этого не содержит сущность колесницы. «Колесница» — это просто номинальное обозначение сочетания этих частей, каждая из которых не колесница. Существование колесницы полностью зависит от элементов, которые ею не являются. О колеснице можно сказать, что она «пуста» в плане «колесничности».

То же самое можно сказать о «я». «Я» — это произвольное обозначение сочетания определённых предметов (кожа, кости, чувства, мысли и т. д.), каждый из которых не содержит «я». «Я» «пусто» от «я».

Будда же пошёл ещё дальше. В случае с колесницей по крайней мере есть общепринятое соглашение относительно неё самой и её частей. Но наше чувство «я» — это некий мигрирующий феномен, который прибывает и убывает, цепляясь сначала за один объект, потом за другой, исчезает и возникает вновь. Он называл это истиной «анатта», или «не-я». Он не говорил, что мы не испытываем нечто, что зовётся «я» — нет, конечно, мы испытываем это. Но это текучая иллюзия, совершенно не содержащая какой-либо субстанции.

И точно так же, как в ситуации с бумажным журавлём, когда мы принимаем эту иллюзию личностно, мы начинаем страдать без нужды. Будда говорит об этой привязанности: «Это [явление] есть я. Это моё. Это то, что я есть». Он называл это «неведением» («авиджжа»). Как мы уже заметили ранее, используя это слово в суттах, он имел в виду процесс принятия личностно чего-то, что принципиально не-личностно. Мы игнорируем или не видим истину, которая прямо перед нами — в данном случае истину анатты, или отсутствия независимого «я».

Одной из целей его учения и практики медитации было помочь людям преодолеть транс «я» и увидеть более глубокую реальность: «Это не я. Это не моё. Это не то, чем я являюсь».

В этой главе мы рассмотрим феномен «я», что это такое, как мы создаём его, некоторые из наиболее убедительных объектов, которые ошибочно принимаются нами за «я», а также поговорим о том, как преодолеть этот транс. Поскольку «я» глубоко укоренилось в западной психологии личности, мы предпримем путешествие в эту область и затем перебросим мостки от неё к учению о «не-я» (анатта).

И всё же эта иллюзия, возможно, не возникла бы, если бы она не несла какую-то полезную функцию. Поэтому, чтобы не выплеснуть ребёнка вместе с водой, мы начнём с рассмотрения вопроса, каким образом чувство «я» может быть полезно и какое отношение оно имеет к одному из величайших наших дарований.

Эволюционные преимущества

Высокоразвитое чувство «я» способствует быстрому обобщению огромного количества информации. Представим двух людей, стоящих перед оскалившимся тигром. У одного из них слабо развитое чувство «я». Он видит эту ситуацию бесстрастно: «Этот голодный хищник ищет источник протеина, чтобы удовлетворить свой инстинктивный аппетит. Он смотрит на моё тело и намеревается утолить им свою потребность. Дайте-ка подумать, что будет бОльшим добром — покормить эту крупную кошечку или убраться подальше?»

Второй человек обладает развитым чувством «я». Его мысли сосредоточены, просты и практичны: «Я хочу жить!»

Независимо от философских выгод этих двух взглядов, первый человек станет обедом для тигра с большей вероятностью, тогда как второй с большей вероятностью передаст свою ДНК будущим поколениям. Его образ мышления более способствует выживанию.

Сильное чувство «я» также помогает справляться и с не столь драматическими ситуациями. Когда я был ребёнком, то, проходя со двора на кухню, я должен был вытереть ноги, закрыть дверь, не хлопая ею, убедиться, что москитная сетка хорошо закрывает проём, помыть руки перед едой и так далее. Нужно было держать в голове множество вещей. Но чувство «я» помогало решить задачу быстро. Всё, что мне надо было помнить, — это что «я — хороший мальчик», и эта краткая формулировка уже содержала в себе все необходимые действия. Чувство «я» было синтезом этой информации.

Человеческий разум в большей степени обобщающий, нежели специфический. У нас нет специфического инстинкта, который говорит: «я есть тело», «я есть эти чувства» или «я есть определённое поведение». Мы имеем способность отождествляться со всем — от бумажной птицы до автомобилей, мобильных телефонов, одежды, тела и памяти.

По мере духовного созревания и взращивания тихого, внимательного, расслабленного и углублённого ума-сердца мы находим более эффективные пути для быстрой переработки информации. И вместо того чтобы продолжать быть полезным, сильное чувство «я» становится помехой на пути к более ясному вИдению. С наступлением духовной зрелости наше чувство «я» с его неуклюжестью становится всё легче и, наконец, увядает в не-личностность.

Эмпатия

Есть ещё одна причина, по которой чувство «я» могло в нас задержаться. Даже в святом оно имеет отношение к одному из наших величайших даров — эмпатии.

Эмпатизируя кому-либо, мы воспринимаем его так, будто он — это мы. Мы говорим: «Я чувствую твою боль». Или: «Я сочувствую твоей потере». И при этом мы имеем в виду: «Я чувствую грусть по поводу той потери, через которую прошёл ты».

Эмпатия «прошита» в наше «железо». Учёные выделяют особую категорию нервных клеток, называемую зеркальными нейронами, которые активизируются в ответ на выражения лица или движения другого человека.

Например, когда мы хмуримся, в нашем мозге активизируются определённые нейронные сети. Когда мы видим, как хмурится кто-то другой, наши зеркальные нейроны запускают схожую сеть — наша нейрофизиология отражает в мозге то, что мы видим в другом человеке. То же самое случается, когда мы видим улыбку или любой другой намеренный жест: мы испытываем нейрофизиологический ответ, будто сами улыбнулись или сделали движение. Мы можем буквально чувствовать внутри себя то, что наблюдаем в другом человеке. Вот почему мы склонны нахмуриться, когда видим, что кто-то другой сдвинул брови, или зевнуть, если кто-то зевает, или засмеяться, когда слышим смех, или открыть рот шире, когда подносим ложку с едой ко рту ребёнка, чтобы накормить его.

Далай-лама сказал, что эмпатия — это основание для этического поведения. Способность эмпатизировать помогает нам понять, что является морально правильным, а что — неправильным в том, как мы обращаемся друг с другом. Это источник «золотого правила», которое можно найти во всех религиозных традициях: «Поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы поступали с тобой».

Это, несомненно, хорошая вещь. Грань между эмпатией и самоотождествлением тонка, но она есть. Одно дело, если мы резонируем с чьим-то опытом или воображаем, что может чувствовать неодушевлённый предмет, если бы он был одушевлённым. И другое — если мы пересекли эту грань и думаем, что мы есть такая-то личность или объект. И мы постоянно соскальзываем за эту грань.

Хамелеон

Давайте посмотрим, что происходит, когда мы соскальзываем за грань, отделяющую эмпатию от отождествления. Этот процесс одновременно загадочный и завораживающий. Выглядит он просто: мы воспринимаем некую картину, ощущение или мысль и, по сути, говорим: «Я есть это». Наш ум как бы срастается с воспринимаемым объектом. Подобно хамелеону, мы отождествляемся с окружающим миром.

Описать этот процесс просто, но понять, почему мы это делаем, труднее. Это как если бы глаз увидел, скажем, дерево и решил, что он, должно быть, и есть дерево, поскольку он видит его. Глаз не может видеть сам себя напрямую, поэтому он думает, что он есть то, что он наблюдает. Субъект (глаз) видит объект (дерево) и полагает, что субъект — это объект.

Это странно: мы не можем быть тем, что воспринимаем или испытываем, это всё равно как если бы рука схватила сама себя. Рука может схватить апельсин. Рука — это не апельсин. Схожим образом всё, что мы воспринимаем, ощущается чем-то, что не является тем, что воспринимается. Субъект не может быть объектом. Но мы всё время воображаем, что являемся тем или иным объектом.

Такое отождествление делает наше чувство «я» переменчивым и хамелеонообразным. Посмотрите на чувство «я» в разных ситуациях: вы играете с ребёнком; просматриваете результаты вашей работы со своим начальником; взбираетесь на горы; смотрите боевик; мечтаете о полётах; потерялись в большом городе; разговариваете с домашним животным; переживаете тяжёлые эмоции типа страха, гнева или сожаления или чувствуете светлые эмоции, такие как радость, любовь, удовольствие. Наше чувство «я» постоянно меняется в своей интенсивности, тональности и текстуре. Мы можем думать, что оно постоянное, но оно меняется в течение дня многократно.

Горы и дорожное движение

Мечта всей моей жизни —
Лечь в медленную реку
И смотреть на свет в деревьях —
Чтобы научиться чему-то, став ничем
Ненадолго, чтобы осталась лишь
Линза внимания.

– Мэри Оливер. Вход в Королевство

Одно из мест, где моё чувство «я» становится лёгким, — это горы. Около восьми или девяти тысяч футов, дикая местность, огромные горы, чистый воздух и бескрайнее небо — и проблемы и напряжения моей жизни кажутся пустяшными в сравнении с блаженством просто быть живым на этой чудесной планете. Моё чувство «я» плавится и сходит на нет.

Однажды я ехал через холмы Сьерра к более высоким горам. Отчасти я уже ощущал это блаженство, просто двигаясь по лесной дороге.

Впереди показался светофор. В нужном мне направлении шли две полосы. На одной из них уже стояло три автомобиля. Поэтому я свернул к пустой полосе, не желая оказаться в хвосте очереди.

Ожидая у стоп-линии, я заметил, что две полосы опять сливаются в одну примерно через четверть мили. Поэтому, когда зажёгся зелёный, я прибавил газу, чтобы оказаться впереди. Однако первому водителю в другой линии пришла аналогичная мысль и он тоже набрал скорость.

Я с раздражением смотрел, как он ушёл вперед. Но мысль: «Если ему хочется вести себя как ребёнок — пусть» помогла мне восстановить самообладание.

Когда мы приблизились к однополосному участку, второй автомобиль из соседней колонны попытался встроиться передо мной. Я сделал вид, что не замечаю этих попыток, и оттеснил его. В результате на полосу я вышел вторым по счёту.

Потом я осознал, что моя безмятежность испарилась под натиском вычислений скорости и расстояния, а также эмоционального внутреннего монолога, рационализирующего мою неуступчивость.

Я увидел это так ясно, что поток мыслей в голове остановился. Я расслабился и улыбнулся своей глупости.

Вернулась некоторая безмятежность и благополучие… до следующего светофора. Я не хотел опять вовлекаться в это соревнование и рационализацию, но годы практики проторили в моём мозге глубокие колеи. Подобно собаке Павлова, машины и красный свет запустили эту последовательность мыслей, вычислений, объяснений и рационализирования.

Однако чем больше я наблюдал эту внутреннюю драму, отпускал её, расслаблялся и улыбался, тем более механичной она казалась. Это был лишь нейронный рефлекс, обусловленный шаблон. Я ничего не делал. Вместо того чтобы счастливо ехать по этой дороге, я удивлялся, как я могу делать свой ум таким тугим и сжатым. Само собой начало возникать уныние.

Если бы я попытался применить силу воли, чтобы остановить уныние, это уплотнило бы чувство «я». В таком виде оно было бы даже более нарочитым и неприятным.

Вместо этого я просто наблюдал всё происходящее в своём сознании с открытостью, любопытством и юмором.

Если мы хотим пребывать в лёгкости, ясности и не-яшности, нам не следует ни сражаться со своими паттернами, ни потакать им. Мы просто распознаём, отпускаем, расслабляемся, улыбаемся и излучаем энергию приподнятости. Когда мы сохраняем терпение и доброту, наши паттерны начинают испаряться. Но это занимает некоторое время. В ходе этого процесса мы меньше отождествляемся с обусловленным рефлексом. Наше чувство «я» постепенно истончается.

Частный и долговременный

Теперь перейдём от процесса отождествления к объектам, с которыми мы отождествляемся.

Как сказано ранее, мы способны отождествиться почти со всем, что встречаем. Но некоторые объекты оказываются более убедительными для нас, нежели другие. Опыт публичный и быстротечный для нас менее значим, чем тот, что протекает в частном порядке и длительно.

Вспомним эксперимент с бумажным журавликом. Он был и публичным, и недолгим. Публичным, поскольку в процессе участвовало порядка двухсот слушателей и все они видели одну и ту же птицу. Чувство «я» любит быть особым и уникальным. И он был мимолётным, так как занял несколько секунд. Эти две сотни человек были бодрствующими и осознанными задолго до того, как увидели эту птицу, и остались таковыми после того, как птица была разорвана.

Поэтому, несмотря на удивительную лёгкость, с которой они отождествились с бумажной поделкой, было так же легко и прервать это отождествление небольшим рассуждением.

Намного чаще наш опыт носит более индивидуальный характер. Ощущения, мысли, чувства, личные верования и воспоминания могут быть очень живыми и сильными, но при этом совершенно невидимыми для окружающих. И когда мы принимаем их личностно, они оказываются весьма убедительными. Если же некий опыт одновременно и частный и длительный, намного проще поверить, что «это я», «это то, что я есть».

Например, если ребёнок подвергся дурному обращению по случайности, это будет мимолётный опыт. Если он рассказывает об этом кому-то, кто ему нравится, этот опыт становится ещё и публичным. Ребёнок говорит: «Мне плохо». Но если с ним постоянно обращаются грубо и нет доброжелательного человека, который бы его выслушал, опыт становится длительным и частным. В этом случае ребёнок говорит: «Я плохой».

Если взрослая женщина чувствует себя грустной и оторванной от всех по случайности, временно, она скажет: «Я чувствую себя одиноко». Если же она находится в изоляции давно, она говорит: «Я одинока».

Повторимся: частные чувства и мысли легче сплавляются с чувством «я». А если они случаются много раз, мы начинаем принимать их за чистую монету.

По иронии мы, как правило, хотя бы частично не осознаём эти отождествления. Если женщина сознательно скажет: «Я есть одиночество», она тут же поймёт, что такое состояние абсурдно. Она не является одиночеством — она является кем-то, кто испытывает одиночество. Однако в состоянии частичной осознанности она организует свой день так, будто являет собой одиночество во плоти. Поэтому для того чтобы всецело отождествиться с опытом, требуется быть не полностью бодрствующим относительно того, что мы делаем.

Ложное «я»

Зачастую мы усложняем этот процесс, отождествляясь не непосредственно с нашими чувствами или мыслями, а с реакциями, возникающими в ответ на чувства и мысли. Например, вышеупомянутые обиженный мальчик и одинокая женщина. Обида и мысль «я плохой» могут быть для мальчика нестерпимыми. И тогда он проецирует эту мысль на других: «Они плохие, я лучше их». Такой нарциссический взгляд прикрывает боль. Для женщины её одиночество тоже может быть непереносимым. Поэтому она начинает воображать, что она — духовный адепт, который развился настолько, что уже не нуждается в человеческой поддержке. Таким образом она отождествляется с личностью, никак не связанной с одиночеством.

Никому подобные адаптации не даются легко. Но когда наши естественные нужды оказываются нарушаемы слишком часто, мы пытаемся найти некие компромиссы с собой. Известный психиатр Д. В. Винникотт[15] называет эти компромиссы ложными «я». Ложное «я» мальчика — «я лучше других». Ложное «я» женщины — «я более святая, чем ты».

Мы оперируем множеством видов адаптаций. Традиционная психология изучает эти манёвры. Она называет это личностью, структурой характера, неврозами, эго-идеалами и так далее.

Некоторые духовные практики используют нашу склонность к самоотождествлению, прибегая к специальным утверждениям, которые заменяют негативную самоидентификацию на позитивную. Вместо того чтобы неосознанно думать: «Я жалкий неудачник», мы осознанно произносим: «Я — любимое дитя Вселенной». В таком случае мы применяем силу механизма отождествления в конструктивном ключе.

Если позитивное утверждение помогает растворить старые отождествления, оно может быть полезным. Но если они лишь прикрывают негативные чувства красивой картинкой, то создают ещё более плотное и сложное чувство «я».

Психологическое исцеление и духовное развитие подразумевает прохождение через слои этих мыслей и чувств. Давайте посмотрим, как можно преодолеть эти затруднения и выйти к простой истине.

«Реальное» «я»

Согласно Д. В. Винникотту, под слоем ложного «я» кроется «реальное» «я».[16] «Реальное» «я» состоит из естественных, базирующихся на биологии чувствах, которые возникают спонтанно в здоровом человеке: голод, сексуальное влечение, любовь, желание контакта и так далее. «Реальное» «я» также включает чувства, которые возникают, когда эти естественные нужды не удовлетворяются. Они не всегда безобидны. Когда наши потребности игнорируются, мы можем чувствовать грусть, боль, тоску или ярость.

Ложное «я» — это то, что мы испытываем, когда наши реальные нужды зажаты настолько, что мы начинаем обманывать себя, думая, что не чувствуем то, что чувствуем. «Реальное» «я» — это то, что мы испытываем, когда не обманываем себя. Это бесспорный опыт, получаемый самим организмом.

Психотерапия может помочь нам разотождествиться с ложным «я» и отождествиться с нашим «реальным» «я». Осознанность в этом процессе является критическим фактором. Стена неосознанности, построенная вокруг подавленных чувств, таким образом ломается, и наше восприятие становится более полноценным. По мере того как мы становимся способны лучше принимать свои чувства, возникающие при игнорировании наших нужд, мы в большей степени становимся способны просто быть с тем, что мы чувствуем, вместо того чтобы дурачить себя, думая, что нам не больно. Становясь всё более осознанными по отношению к своим базовым движущим силам, мы в большей степени стараемся им соответствовать. Ложное «я», рождённое стремлением адаптироваться и найти компромисс, исчезает. Мы отождествляемся со своим естественным телом и эмоциями. В этой традиционной для психологической науки картине самоотождествление с телесно-инстинктивным процессом есть кульминация эмоционального исцеления.[17]

Я-сознание

Но является ли отождествление с естественным телом окончанием пути? Некоторые люди находят постепенное освобождение от тирании ложного «я» таким облегчением, что их охватывает восторг. Они больше ничего не ищут.

Другие же, более склонные к беспристрастному созерцанию, на этой точке не останавливаются. Они исследуют «реальное» «я» и его простые движители и нужды. «Если я есть этот умственно-телесный процесс, то что он, собственно, собой представляет? Кто я на самом деле?»

Если мы думаем: «Я есть это тело», возникает проблема. Почти каждая молекула в нашем организме замещается на новую по крайней мере раз в семь лет. Наше тело постоянно обменивается веществами с окружающей средой. Даже наши возможности меняются. Например, когда я был моложе, я мог пробегать мили без передышки. Сегодня моё колено травмировано и это делает затруднительным бег более чем на пятьдесят ярдов или ходьбу по пересечённой местности дольше получаса. Если я являюсь своим телом, сейчас я совсем другое существо, чем несколько лет назад. Но такого чувства нет — мы ощущаем, что остаёмся той же самой личностью.

Если мы думаем: «Я есть мои мысли. Я есть моя история. Я есть сумма моей памяти», — опять возникает нестыковка. Когда-то я считал, что мой отец — само совершенство. Позже я решил, что он находился на грани психоза. А потом начал понимать, что он был всего лишь ещё одним раненым в сердце, ковыляющим по жизни. Наши сегодняшние воспоминания не те же самые, что были несколько лет назад. История — это интерпретация, а интерпретация меняется. Если я являюсь своими воспоминаниями и историей, то я сейчас — совсем другое существо, нежели несколько лет назад. Но такого чувства, опять же, нет. Мы ощущаем себя всё той же личностью.

И то же самое можно сказать про любой умственно-телесный процесс, с которым мы бы могли попытаться отождествиться. Чувства приходят и уходят. Стремления и волнения меняются. Поражения и победы возникают и исчезают. Если мы отождествляемся с этими процессами, каждый день мы оказываемся другой личностью. Но это не так — мы-то ощущаем себя теми же самыми.

Поэтому глубже этих процессов лежит некое более фундаментальное чувство «я». За неимением лучшего термина мы можем назвать его «я-сознанием». Это не «ложное» и не «реальное» «я». Это не адаптация к фрустрированным нуждам и не простые телесные чувства. Мы можем выделить я-сознание как нечто независимое от этих других сил. Это «Я» — нечто тихое, но непреходящее. В разных традициях и учениях оно называется «душой», «Высшим Я», «сущностью», «внутренней самостью».

По мере того как наше самоотождествление смещается от тела и инстинктивных процессов к я-сознанию, мы покидаем область традиционной западной психологии. Психология относится с подозрительностью к любым заявлениям, касающимся чего-то вроде я-сознания. Всё это звучит слишком метафизически. Я-сознание трудно взвесить и измерить. Существует много методов испытаний и измерений «ложного» и «реального» «я». Но я-сознание — слишком тонкая субстанция.

Традиционная психология выделяет я-сознанию особую резервацию. «Ложное» «я» склонно верить, что оно возвышается над обычными чувствами и телесными нуждами. Оно использует подавление, диссоциацию, проекции и другие механизмы, чтобы отрицать чувства. То снижение значимости телесного опыта, о котором говорят в связи с я-сознанием, звучит подозрительно похоже на диссоциацию. Если мы перестаём отождествляться со своим гневом, разве мы не заметаем его под ковёр, усиливая «ложное» «я»?

Но реальное смещение внимания к я-сознанию происходит не через подавление или отрицание. Мы не пытаемся отрицать чувства. Мы открыты им и обнимаем все ощущения, возникающие внутри нас, но при этом не принимаем их слишком близко к сердцу. Мы имеем с ними дело прямо и без каких-либо фанфар и драм. Они теряют свою хватку в нашей самоидентификации.

«Искателем является тот, кто ищет самого себя.

Забудь все вопросы, кроме одного: «Кто я?» В конце концов, единственный факт, в котором ты можешь быть уверен, — это то, что ты есть. Утверждение «я есть» определённо. Утверждение «я есть то-то» нет. Сражайся, чтобы познать, чем ты не являешься.

Открой всё, чем ты не являешься — тело, чувства, мысли, время, пространство, то или это — ничто, конкретное или абстрактное, что доступно твоему восприятию, не может быть тобой. Сам факт, что ты воспринимаешь нечто, показывает, что ты не являешься этим воспринимаемым.

Чем яснее ты поймёшь, что на уровне ума ты можешь быть описан только в негативных терминах, тем быстрее придёшь к окончанию своих поисков и осознаешь, что ты не ограничен никакими пределами». Шри Нисаргадатта

Процесс

Достигли ли мы конца строки? Нашли ли мы истинное «я» за всеми ложными и реальными самостями? Является ли это я-сознание тем, чем «я» истинно является?

Возможно, мы и этот пункт найдём не полностью удовлетворительным. Создаётся впечатление, что мы, скорее, напоминаем нечто вроде хамелеона, сначала отождествляясь с ложным «я», потом — с реальным «я» и теперь вот с я-сознанием.

Кроме того, я-сознание всё время ускользает. Если мы попытаемся зафиксировать на нём своё внимание, оно ускользает, если только наш ум не находится в чрезвычайно тихом состоянии. Но так или иначе оно наблюдаемо. Если мы сидим достаточно тихо, мы можем начать воспринимать его прямо. Отсюда возникает вопрос: «Кто есть тот, кто воспринимает я-сознание?» Если я-сознание есть что-то, что мы можем воспринимать, то как оно может быть тем, кто воспринимает? Можем ли мы одновременно быть и наблюдателем и наблюдаемым, и субъектом и объектом?

Есть ещё одно, последнее, место, куда мы можем направить своё внимание. Мы можем оставить в стороне вопрос о том, кто с чем отождествляется, и вместо этого посмотреть на сам процесс отождествления. Что мы замечаем, когда начинаем тихо наблюдать за этим процессом?

В глаза бросается факт, что мы постоянно с чем-то отождествляемся. Большая часть наших повседневных мыслей — это, по сути, ум, пытающийся определить сам себя. Но иногда самоотождествление останавливается. В те моменты, когда мы истинно открыты, возникает состояние, когда нет цепляния и отождествления. Тогда нет чувства «я» или чего-то в этом роде. Когда мы в конце долгого пути оказываемся на горной вершине и созерцаем закат, мы можем ощущать такой внутренний покой и удовлетворение, что нет и следа «я — это» или «я не это». Есть только таковость7, которая более не разделена на «меня» и «не-меня». Чувство «я» затихает — по крайней мере, пока не возобновится процесс отождествления.

Не значит ли это, что чувство «я» и есть сам опыт отождествления? Не является ли «я» просто ещё одним словом для отождествления? Не является ли «я» скорее глаголом, нежели местоимением: не «я», а «воспроизводство яшности»? Самость рождается в процессе отождествления. Возможно, пытаясь найти «я», мы сосредотачивались не на том. Мы продолжаем смотреть на то, с чем отождествляется «я», и пытаемся определить, является ли оно истинным «я». Но истинное «я» может быть не столько предметом, сколько процессом отождествления.

Может ли иметь место отождествление без отдельного «я», производящего отождествление? Может ли отождествление возникнуть просто ниоткуда? Есть ли на самом деле глаз («я») или существует только процесс зрительного восприятия? Есть ли некое отождествляющееся явление или — только схватывание отождествления?

Будда предлагал нам смотреть прямо на процесс восприятия: не почему что-либо случается (это предмет философских спекуляций), а как что-либо случается (т. е. сам процесс). И лучшим инструментом для очищения нашей способности к наблюдению является практика медитации. Это будет темой следующего раздела.

Как доказать несуществование?

Прежде чем продолжить, давайте сделаем паузу и подумаем о том, как трудно логически доказать, что чего-то не существует.

Например, представим: наш сосед убеждён, что у нас в туалете живут эльфы. Мы ему говорим: «Эльфов не бывает, и уж подавно их нет в моём туалете».

Он улыбается и говорит: «Я понимаю. Ты просто не хочешь со мной делиться».

Мы приглашаем его в туалет, чтобы он мог взглянуть своими глазами. Ничего там не обнаружив, он говорит: «Возможно, ты спрятал их на чердаке, прежде чем позвать меня».

«Ну обыщи весь дом, от конька крыши до пола подвала», — предлагаем мы.

Он смотрит за каждой дверью, под каждой кроватью, в каждом ящике, под каждым ковром, за каждой книгой, в каждом уголке и в каждой щели. После этого он говорит: «Это лишь доказывает, как быстро эльфы проскальзывают у меня за спиной из комнаты в комнату».

Не важно, что мы говорим или делаем — сосед не откажется от своей веры, потому что, если он не нашёл доказательств, это ещё не значит, что их нет, а значит, что он просто не нашёл их. Они могут быть где-то ещё.

Чувство «я» подобно эльфу. После тысяч лет созерцания никто так и не смог пришпилить его. Но эта концепция настолько глубоко встроена в сознание людей, что отсутствие доказательств совершенно никого не убеждает в том, что то «я», о котором говорит это чувство, есть нечто несуществующее.

Шесть шестёрок

Тем не менее тщательное исследование данного вопроса может ослабить нашу убежённость. Поэтому Будда поощрял поиски «я» везде, от венца крыши до подвального пола.

В Чачакка Сутте (Мадджхима Никая 148)[18] он каталогизирует каждый вид явлений в Зависимом Возникновении, начиная с шести сфер восприятия и заканчивая страстным желанием. По отношению к каждому из явлений он спрашивает: «Есть ли здесь «я»? Что случается, когда мы думаем, что оно есть? Что случается, когда мы видим, что его нет? Каким образом мы оказываемся введены в заблуждение? Каким образом мы освобождаемся?»

Например, стих 10 начинается так: «Если кто-то говорит: “Глаз — это я”, это не разумно. Ведь работа глаза начинается и заканчивается, и когда это будет замечено, нужно было бы сказать: “Я начинается и заканчивается”. Поэтому для кого бы то ни было неразумно говорить: “Глаз — это я”. Таким образом, глаз — это не я. Если кто-то говорит: “Уши — это я”, это не разумно…» И так далее по всем шести сферам восприятия (глаз, ухо, нос, язык, кожа и ум), шести сознаниям (зрительное сознание, слуховое сознание и т. д.), шести «контактам» (зрительный контакт, слуховой контакт и т. д.), базовой эмоциональной окраске (приятное, неприятное, нейтральное) и страстному желанию (жажде и отторжению).

С точки зрения неискушённого человека, Чачакка Сутта очень нудная. Большинство переводов используют многоточия, чтобы обрезать повторения, насколько это возможно. Чтобы прослушать сутту целиком, требуется целый час!

Тем не менее, если мы остаёмся открытыми и присутствующими, чтение или слушание полной версии сутты может ослабить наше отождествление. Интеллектуально мы знаем, что наше «я» не является нашими глазными яблоками, или зрением, или чувством, или цеплянием. Но проходя через весь список, мы можем достичь менее личностного восприятия этих явлений.

Когда «я» прекращается

Пресечение последних следов чувства «я» требует большего, чем просто рассмотрения различных частей «я» или тех явлений, с которыми мы отождествляем себя. Тут необходимо ясное видение самого процесса возникновения «я». Для этого Будда рекомендовал медитацию.

По мере углубления практики ум-сердце становится тихим. Чувственные и умственные отвлечения возникают всё реже. Каждое явление теперь можно увидеть с самого первого проблеска и до полного его исчезновения. Поток опыта становится скорее чем-то механическим, нежели личностным.

В седьмой джхане[19] ещё может присутствовать некоторое я-сознание, наблюдающее этот поток. Но здесь уже есть возможность наблюдать само наблюдающее я-сознание. Осознанность поворачивается сама на себя. «Глаз» теперь видит «я». Это называется «чистое сознание», поскольку теперь нет иных объектов сознания, помимо самого сознания.

Субъективно расстояние между наблюдателем и наблюдаемым становится меньше и меньше, пока они не сливаются воедино. Нет наблюдателя. Нет наблюдаемого. Просто явления, возникающие и исчезающие. Нет «я». Нет бога. Лишь взаимодействия, возникающие и исчезающие.

Это трудно перевести в слова, потому что язык сильно ограничен концепцией «я» — настолько, что всё, что мы говорим, подразумевает «я». Синтаксис нашего языка требует наличия субъекта и объекта. Однако за пределами мысли и вербальности лежит опыт, в котором субъект и объект становятся одним явлением.

В этом тонком потоке может возникать напряжённость, а вместе с ней — чувство «я наблюдаю что-то». Для многих людей чувство «я» как бы локализуется в середине головы, за глазами. Отсюда мы, как кажется, смотрим на мир и «вниз» на тело. Для других людей чувство «я» может локализоваться ниже в теле — может быть, даже в области сердца.

Но где бы оно ни было локализовано, если мы осознанно следим за самим этим чувством, мы начинаем видеть тонкую напряжённость. Зачастую чтобы отпустить эту напряжённость, достаточно её почувствовать. По мере того как сжатость ослабевает, я-сознание угасает.

Нет никакого «я», создающего эту напряжённость. Скорее, напряжённость возникает и порождает я-сознание. Когда оно угасает, чувство «я» исчезает.

И вот когда ум-сердце приходит в полное равновесие, мы пробуждаемся. Цепляние за «я» полностью отсечено.

Нет никакого способа силой ускорить это пробуждение, ведь усилие создаёт напряжение, а напряжение — это сердцевина чувства «я», сердцевина я-сознания. Но мы можем провалиться в пробуждение, когда ум-сердце чист, расслаблен и внимателен. Тогда есть просто поток опыта, в котором нет ничего личностного.

Восприятие явлений личностно — это великое препятствие: оно блокирует ясное видение того, как явления происходят на самом деле. Оно встаёт на пути нашего продвижения к пробуждению. Тем не менее препятствия всех видов могут помочь нам определить те точки, в которых нам следует быть более осознанными. Это — тема следующей главы.

«Рабби взошёл на алтарь и начал бить себя в грудь, восклицая: «Я никто, я никто, я никто».

Кантор преклонил колени рядом с рабби и тоже начал бить себя в грудь: «Я никто, я никто, я никто».

Сторож синагоги увидел их и тоже встал на колени рядом, бия себя в грудь и восклицая: «Я никто, я никто, я никто».

Кантор наклонился к рабби и проговорил: «Вы только посмотрите, кто тут у нас воображает, что он никто!»»

Карта, составленная Буддой

Подпишитесь на рассылку о будущих ретритах, новых переводах Сутт, вопросах по Дхамме и важных новостях.

Метки:    

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *