Маджхима Никая 66
Латукикопама Сутта
Аналогия с перепёлкой

1. Так я слышал. Однажды Благословенный пребывал в стране Ангуттарапанов, где был их город под названием Апана.

2. И вот однажды утром Благословенный оделся, взял чашу и верхнее одеяние и отправился в Апану за подаяниями. Вернувшись из Апаны с подаяниями и приняв пищу, он отправился в некую рощу и сел у подножья дерева, чтобы провести там остаток дня.

3. Тем утром Достопочтенный Удайин оделся, взял чашу и верхнее одеяние и тоже отправился в Апану за подаяниями. Вернувшись из Апаны с подаяниями и приняв пищу, он отправился в ту же самую рощу и сел у подножья дерева, чтобы провести там остаток дня.

4. И вот, когда Достопочтенный Удайин пребывал уединённым в медитации, следующая мысль возникла у него в уме: «От стольких болезненных состояний избавил нас Благословенный! Как много приятных состояний принёс нам Благословенный! От стольких неблаготворных состояний избавил нас Благословенный! Как много благотворных состояний принёс нам Благословенный!»

5. Тем вечером Достопочтенный Удайин вышел из медитации, отправился к Благословенному, поклонился ему, сел рядом и сказал ему:

6. «Учитель, когда я пребывал уединённым в медитации, следующая мысль возникла в моём уме: «От стольких болезненных состояний избавил нас Благословенный! Как много приятных состояний принёс нам Благословенный! От стольких неблаготворных состояний избавил нас Благословенный! Как много благотворных состояний принёс нам Благословенный!» Учитель, прежде мы ели вечером, утром, днём вне положенного времени. И затем случилось так, что Благословенный обратился к монахам: «Монахи, пожалуйста, отбросьте дневной приём пищи, ведь он вне положенного времени». Учитель, я был расстроен и опечален, думая: «Преданные миряне дают нам различные виды хорошей еды днём, вне положенного времени, но всё же Благословенный говорит нам отбросить её, Высочайший говорит нам оставить её». Но, следуя нашей любви и уважению к Благословенному, исходя из стыда и страха совершить проступок, мы отбросили тот дневной приём пищи, ведь он был вне положенного времени.

И вот мы ели только вечером и утром. И затем случилось так, что Благословенный обратился к монахам: «Монахи, пожалуйста, отбросьте ночной приём пищи, ведь он вне положенного времени». Учитель, я был расстроен и опечален, думая: «Благословенный говорит нам отбросить наиболее пышный из наших двух приёмов пищи, Высочайший говорит нам оставить его». Однажды, Учитель, некий человек заполучил суп в течение дня и сказал: «Отставь его в сторону, и вечером мы все поедим его». [Почти] все блюда готовятся ночью, а не днём. Но, следуя нашей любви и уважению к Благословенному, исходя из стыда и страха совершить проступок, мы отбросили тот ночной приём пищи, ведь он был вне положенного времени.

Случилось так, Учитель, что монахи, которые ходили за подаяниями в кромешной тьме, вступали в выгребную яму, падали в канализацию, заходили в терновый кустарник, наступали на спящую корову, сталкивались с хулиганами, которые уже совершили преступление, а также с теми, которые [только] планировали его, соблазнялись женщинами.

Однажды, Учитель, я ходил за подаяниями в кромешной тьме ночи. Женщина, которая мыла горшок, увидела меня во вспышке молнии и в ужасе закричала: «Спасите! Дьявол пришёл за мной!» Я сказал ей: «Сестра, я не дьявол, я монах, который ждёт подаяний». [Она ответила:] «Тогда это монах, чьи мать и отец умерли! Лучше б, монах, ты разрезал свой живот острым мясницким ножом, чем подкрадывался в кромешной ночной тьме за подаяниями ради [набивания] своего живота!» Учитель, когда я вспомнил обо [всём] этом, я подумал: «От стольких болезненных состояний избавил нас Благословенный! Как много приятных состояний принёс нам Благословенный! От стольких неблаготворных состояний избавил нас Благословенный! Как много благотворных состояний принёс нам Благословенный!»»

7. [На это Благословенный сказал:]

«Точно так же, Удайин, здесь есть некоторые заблудшие люди, которые, когда я говорю им: «Оставьте это», говорят: «Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта? Этот духовный странник слишком требователен!» И они не оставляют этого, проявляя грубость ко мне, а также к тем монахам, которые стремятся практиковать. И для них та вещь[, которую я говорил оставить,] становится сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом.

8. Представь, Удайин, как если бы перепёлка была привязана прогнившим ползучим растением и из-за этого она бы оказалась ранена, поймана или убита. И, представь, некий человек сказал бы: «Прогнившее ползучее растение, которым была привязана эта перепёлка и из-за которого она оказалась ранена, поймана или убита, была для неё слабой, непрочной, прогнившей привязью». Правильно ли он говорил бы?»

[Достопочтенный Удайин ответил:]

«Нет, Учитель. Ведь для этой перепёлки это прогнившее ползучее растение, которым она была привязана и потому оказалась ранена, поймана или убита, являлось сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом».

[Благословенный продолжал:]

«Точно так же, Удайин, здесь есть некоторые заблудшие люди, которые, когда я говорю им: «Оставьте это», говорят: «Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта? Этот духовный странник слишком требователен!» И они не оставляют этого, проявляя грубость ко мне, а также к тем монахам, которые стремятся практиковать. И для них та вещь[, которую я говорил оставить,] становится сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом.

9. Удайин, здесь есть некоторые достойные люди, которые, когда я говорю им: «Оставьте это», говорят: «Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта, которую нужно отбросить, Благословенный говорит нам отбросить, Высочайший говорит нам оставить!» Но всё же они отбрасывают её и не проявляют грубость ко мне, а также к тем монахам, которые стремятся практиковать. Отбросив её, они живут в умиротворении, спокойными, питаясь дарами других, с [такими же отстранёнными] умами, как у дикого оленя. Для них та вещь[, которую я говорил оставить,] становится слабой, непрочной, прогнившей привязью.

10. Представь, Удайин, огромного царского слона с бивнями, точно длинные дышла колесницы, рослого, чистокровного, привыкшего к битвам, который был бы привязан прочными кожаными ремнями, но он бы сломил, разорвал эти ремни лёгким движением своего тела и ушёл бы, куда ему вздумается. Представь, некий человек сказал бы: «Прочные кожаные ремни, которыми был привязан этот огромный царский слон с бивнями, точно длинные дышла колесницы, рослый, чистокровный, привыкший к битвам, являются для него сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом». Правильно ли он говорил бы?»

[Достопочтенный Удайин ответил:]

«Нет, Учитель. Прочные кожаные ремни, которыми был привязан тот огромный царский слон, которые он бы сломил, разорвал лёгким движением своего тела и ушёл, куда ему вздумается, являются для него слабой, непрочной, прогнившей привязью».

[Благословенный продолжал:]

«Точно так же, Удайин, здесь есть некоторые достойные люди, которые, когда я говорю им: «Оставьте это», говорят: «Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта, которую нужно отбросить, Благословенный говорит нам отбросить, Высочайший говорит нам оставить!» Но всё же они отбрасывают её и не проявляют грубость ко мне, а также к тем монахам, которые стремятся практиковать. Отбросив её, они живут в умиротворении, спокойными, питаясь дарами других, с [такими же отстранёнными] умами, как у дикого оленя. Для них та вещь[, которую я говорил оставить,] становится слабой, непрочной, прогнившей привязью.

11. Представь, Удайин, нищего, обездоленного человека, без гроша в кармане, и у него был бы один разрушенный, далеко не лучший, открытый для ворон сарай; один разрушенный, далеко не лучший, плетёный остов кровати; несколько не лучшего вида зёрен и тыквенных семян в горшке и далеко не лучшая жена-карга. Он бы увидел монаха в монастырском парке, сидящего в тени дерева, с вымытыми руками и ногами, съевшего вкуснейший обед, предающегося [развитию] высшего ума. Он бы подумал: «Как приятно быть духовным странником! Как здоров этот духовный странник! Если бы я только мог сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь мирскую ради жизни бездомной!»

Но он, будучи не в состоянии оставить свой разрушенный, далеко не лучший, открытый для ворон сарай; разрушенный, далеко не лучший, плетёный остов кровати; несколько не лучшего вида зёрен и тыквенных семян в горшке и далеко не лучшую жену-каргу, не может сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь мирскую ради жизни бездомной.

И, представь, некий человек сказал бы: «Привязи, которыми привязан этот человек, из-за которых он не может оставить свой разрушенный, далеко не лучший, открытый для ворон сарай; разрушенный, далеко не лучший, плетёный остов кровати; несколько не лучшего вида зёрен и тыквенных семян в горшке и далеко не лучшую жену-каргу, сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь мирскую ради жизни бездомной, являются для него слабой, непрочной, прогнившей привязью». Правильно ли он говорил бы?»

[Достопочтенный Удайин ответил:]

«Нет, Учитель. Привязь, которой привязан этот человек, так что он не может оставить свой разрушенный, далеко не лучший, открытый для ворон сарай; один разрушенный, далеко не лучший, плетёный остов кровати; несколько не лучшего вида зёрен и тыквенных семян в горшке и далеко не лучшую жену-каргу, сбрить волосы и бороду и оставить жизнь мирскую ради жизни бездомной, является для него сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом».

[Благословенный продолжал:]

«Точно так же, Удайин, здесь есть некоторые заблудшие люди, которые, когда я говорю им: «Оставьте это», говорят: «Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта? Этот духовный странник слишком требователен!» И они не оставляют этого, проявляя грубость ко мне, а также к тем монахам, которые стремятся практиковать. И для них та вещь[, которую я говорил оставить,] становится сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом.

12. Удайин, представь богатого мирянина или его сына с большим богатством и имуществом, с большим количеством золотых слитков, с многочисленными амбарами с зерном, с многочисленными полями, с многочисленными жёнами, с многочисленными рабами и рабынями. Он бы увидел монаха в монастырском парке, сидящего в тени дерева, с вымытыми руками и ногами, съевшего вкуснейший обед, предающегося [развитию] высшего ума. Он бы подумал: «Как приятно быть духовным странником! Как здоров этот духовный странник! Если бы я только мог сбрить волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и оставить жизнь мирскую ради жизни бездомной!»

И он оказывается способен отбросить все эти золотые слитки, амбары, поля, всех этих жён, рабов и рабынь. Он оказывается способен сбрить свои волосы и бороду, надеть жёлтые одежды и покинуть жизнь мирскую ради жизни бездомной.

Представь, некий человек сказал бы: «Привязи, которыми привязан этот мирянин или его сын, так что он оказался способен оставить все эти золотые слитки, амбары, поля, всех этих жён, рабов и рабынь, являются для него сильной, прочной, крепкой привязью, надёжным хомутом». Правильно ли он говорил бы?»

[Достопочтенный Удайин ответил:]

«Нет, Учитель. Привязи, которыми привязан этот мирянин или его сын, так что он оказался способен оставить все эти золотые слитки, амбары, поля, всех этих жён, рабов и рабынь, являются для него слабой, непрочной, прогнившей привязью».

[Благословенный продолжал:]

«Точно так же, Удайин, здесь есть некоторые достойные люди, которые, когда я говорю им: «Оставьте это», говорят: «Что? Такую пустяковую ерунду, такую ничтожную вещь, как эта, которую нужно отбросить, Благословенный говорит нам отбросить, Высочайший говорит нам оставить!» Но всё же они отбрасывают её и не проявляют грубость ко мне, а также к тем монахам, которые стремятся практиковать. Отбросив её, они живут в умиротворении, спокойными, питаясь дарами других, с [такими же отстранёнными] умами, как у дикого оленя. Для них та вещь[, которую я говорил оставить,] становится слабой, непрочной, прогнившей привязью.

13. Удайин, в мире есть четыре типа личностей. Какие четыре?

14. Бывает так, Удайин, что некий человек практикует путь отбрасывания цепляний, оставления привязанностей. Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с цепляниями, досаждают ему. И он позволяет им быть. Он не отбрасывает их, не устраняет их, не прекращает их, не уничтожает их. О таком человеке я говорю, что он ещё имеет оковы, что он ещё не свободен. Почему? Потому что я вижу этого человека с помощью своих развитых органов чувств.

15. Бывает так, Удайин, что некий человек практикует путь отбрасывания цепляний, оставления привязанностей. Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с цепляниями, досаждают ему. И он не позволяет им быть. Он отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их. О таком человеке я говорю, что он ещё имеет оковы, что он ещё не свободен. Почему? Потому что я вижу этого человека с помощью своих развитых органов чувств.

16. Бывает так, Удайин, что некий человек практикует путь отбрасывания цепляний, оставления привязанностей. Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с цепляниями, досаждают ему время от времени из-за провалов в осознанности. Его осознанность может возникнуть с запозданием, но затем он тут же отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их. Представь, как если бы человек уронил две или три капли воды на железный лист, который раскалялся целый день. Эти капли могли упасть с запозданием, но затем они мгновенно бы испарились и исчезли. Точно так же некий человек практикует путь отбрасывания цепляний, оставления привязанностей. Когда он практикует путь, воспоминания и устремления, связанные с цепляниями, досаждают ему время от времени из-за провалов в осознанности. Его осознанность может возникнуть с запозданием, но затем он тут же отбрасывает их, устраняет их, прекращает их, уничтожает их. О таком человеке я говорю, что он ещё имеет оковы, что он ещё не свободен. Почему? Потому что я вижу этого человека с помощью своих развитых органов чувств.

17. Бывает так, Удайин, что некий человек, поняв, что цепляния являются источником страданий, отлучает себя от цепляний и является освобождённым, тем, кто покончил с цепляниями. О таком человеке я говорю, что он свободен, что он освободился от оков. Почему? Потому что я вижу этого человека с помощью своих развитых органов чувств.

18. Удайин, есть пять каналов чувственного удовольствия, а именно:

  • формы, познаваемые глазом, — желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть;
  • звуки, познаваемые ухом, — желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть;
  • запахи, познаваемые носом, — желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть;
  • вкусы, познаваемые языком, — желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть;
  • телесные ощущения, познаваемые телом, — желанные, желаемые, приятные, привлекательные, связанные с чувственным желанием, вызывающие страсть.

Таковы пять каналов чувственного удовольствия.

19. И вот приятное чувство — удовольствие и радость, возникающие на основе этих пяти каналов чувственного удовольствия, — называется чувственным удовольствием, [и это] — низменное удовольствие, грубое удовольствие, неблагородное удовольствие. Я утверждаю, что удовольствие такого рода не стоит искать, его не стоит развивать, не стоит его взращивать, его нужно бояться.

20. Вот, Удайин, будучи отстранённым от чувственных удовольствий, отстранённым от нездоровых состояний [ума], монах входит в первую джхану и пребывает в ней, которая сопровождается думанием об объекте медитации и удержанием [внимания на нём], с радостью и довольством, которые возникают из-за [этой] отстранённости.

Затем, с угасанием думания об объекте медитации и удержания [внимания на нём], монах входит во вторую джхану и пребывает в ней, в которой наличествуют внутренняя уверенность и единение ума, отсутствуют думание и удержание, но есть радость и довольство, которые возникли посредством собранности ума.

Затем, с угасанием радости, монах пребывает спокойным, осознанным, бдительным и ощущает телесное довольство. Он входит в третью джхану и пребывает в ней, о которой Благородные говорят так: «Он спокоен, осознан, пребывает в довольстве».

Затем, с оставлением удовольствия и боли, равно как и с предыдущим угасанием радости и недовольства, монах входит в четвёртую джхану и пребывает в ней, которая ни-приятна-ни-болезненна, характерна чистейшей осознанностью из-за спокойствия.

21. Это называется блаженством отречения, блаженством затворничества, блаженством умиротворения, блаженством просветления. Я утверждаю, что удовольствие такого рода стоит искать, его стоит взращивать, его не нужно бояться.

22. Вот, Удайин, будучи отстранённым от чувственных удовольствий, отстранённым от нездоровых состояний [ума], монах входит в первую джхану и пребывает в ней, которая сопровождается думанием об объекте медитации и удержанием [внимания на нём], с радостью и довольством, которые возникают из-за [этой] отстранённости.

Это, я говорю тебе, относится к поколебимому. И что здесь является поколебимым? Думание и удержание [ума на объекте медитации], которые не прекратились здесь, относятся к поколебимому.

23. Вот, Удайин, с угасанием думания об объекте медитации и удержания [внимания на нём] монах входит во вторую джхану и пребывает в ней, в которой наличествуют внутренняя уверенность и единение ума, отсутствуют думание и удержание, но есть радость и довольство, которые возникли посредством собранности ума.

Это, я говорю тебе, тоже относится к поколебимому. И что здесь является поколебимым? Радость и довольство, которые не прекратились здесь, относятся к поколебимому.

24. Вот, Удайин, с угасанием радости монах пребывает спокойным, осознанным, бдительным и ощущает телесное довольство. Он входит в третью джхану и пребывает в ней, о которой Благородные говорят так: «Он спокоен, осознан, пребывает в довольстве».

Это, я говорю тебе, тоже относится к поколебимому. И что здесь является поколебимым? Телесное довольство, порождённое спокойствием, которое не прекратилось здесь, относится к поколебимому.

25. Вот, Удайин, с оставлением удовольствия и боли, равно как и с предыдущим угасанием радости и недовольства, монах входит в четвёртую джхану и пребывает в ней, которая ни-приятна-ни-болезненна, характерна чистейшей осознанностью, достигаемой благодаря спокойствию.

Это, я говорю тебе, относится к непоколебимому.

26. Вот, Удайин, будучи отстранённым от чувственных удовольствий, отстранённым от нездоровых состояний [ума], монах входит в первую джхану и пребывает в ней, которая сопровождается думанием об объекте медитации и удержанием [внимания на нём], с радостью и довольством, которые возникают из-за [этой] отстранённости.

Этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

27. Вот, Удайин, с угасанием думания об объекте медитации и удержания [внимания на нём] монах входит во вторую джхану и пребывает в ней, в которой наличествуют внутренняя уверенность и единение ума, отсутствуют думание и удержание, но есть радость и довольство, которые возникли посредством собранности ума. Вот что преодолевает это.

Но и этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

28. Вот, Удайин, с угасанием радости монах пребывает спокойным, осознанным, бдительным и ощущает телесное довольство. Он входит в третью джхану и пребывает в ней, о которой Благородные говорят так: «Он спокоен, осознан, пребывает в довольстве». Вот что преодолевает это.

Этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

29. Вот, Удайин, с оставлением удовольствия и боли, равно как и с предыдущим угасанием радости и недовольства, монах входит в четвёртую джхану и пребывает в ней, которая ни-приятна-ни-болезненна, характерна чистейшей осознанностью из-за спокойствия. Вот что преодолевает это.

Но и этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

30. Вот, Удайин, полностью миновав восприятия форм, с угасанием восприятий, вызываемых органами чувств, не обращающий внимания на восприятие множественности, воспринимая: «пространство безгранично», монах входит в сферу безграничного пространства и пребывает в ней. Вот что преодолевает это.

Но и этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

31. Вот, Удайин, полностью миновав сферу безграничного пространства, воспринимая: «сознание безгранично», монах входит в сферу безграничного сознания и пребывает в ней. Вот что преодолевает это.

Но и этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

32. Вот, Удайин, полностью миновав сферу безграничного сознания, воспринимая: «здесь ничего нет», монах входит в сферу отсутствия всего и пребывает в ней. Вот что преодолевает это.

Но и этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

33. Вот, Удайин, полностью миновав сферу отсутствия всего, монах входит в сферу ни-восприятия-ни-невосприятия и пребывает в ней. Вот что преодолевает это.

Но и этого, я говорю тебе, недостаточно. Оставь это, я говорю тебе. Преодолей это, я говорю тебе. И что преодолевает это?

34. Вот, Удайин, полностью миновав сферу ни-восприятия-ни-невосприятия, монах входит в прекращение восприятия и чувствования и пребывает в нём. Вот что преодолевает это.

Таким образом, я говорю даже об оставлении сферы ни-восприятия-ни-невосприятия. Видишь ли ты, Удайин, хотя бы какие-то оковы, большие или малые, об оставлении которых я бы не говорил?»

«Нет, Учитель», — [ответил Достопочтенный Удайин].

Так сказал Благословенный. Достопочтенный Удайин был доволен и восхитился словами Благословенного.